Полтора месяца в рамках MTP (Meditation Teacher Program) под руководством Мингьюра Ринпоче я занимался темой осознанности, любви и сострадания. Представьте себе: полтора месяца размышлять и ежедневно медитировать только на одну эту тему… Это был потрясающий опыт!

За это время я перечитал огромное количество литературы — традиционные буддийские тексты, научные статьи, исследования, — и каждая из них открывала какую-то новую грань. Эта статья — попытка подытожить то, что я за эти полтора месяца пропустил через себя, почувствовал и понял . Если совсем коротко, вывод такой. Наше личное счастье невозможно без любви и сострадания к другим, и не потому, что так правильно или благородно. А потому, что любовь и сострадание — это инструмент, которым мы чувствуем свою связь со всем живым. Без них мы теряем эту связь и остаёмся наедине с собственным «я», которое кажется отдельным и независимым, хотя на самом деле таким не является.

Почему я начинаю издалека

Сразу о любви и сострадании говорить не получится. Сначала надо разобраться с тем, что под этими словами, иначе разговор начнётся не с того места.

Начну с того, что сами эти слова как определения для описания опыта мне не очень нравятся. Любовь, сострадание, осознанность, принятие, присутствие — всё это так затёрто бесконечными коучами, курсами, рассылками и обещаниями изменить жизнь за выходные, что слова почти перестали что-либо значить. Их произносят так часто и так легко, что они стёрлись, как монета, прошедшая через слишком много рук.

И дело не только в том, что эти слова затрепали. Живое переживание вообще не помещается в слова: мысль изреченная есть ложь, как сказал Тютчев.

Поэтому я начну не с определений, а с простого наблюдения. У любви и сострадания всегда есть адресат, тот, к кому они направлены: к себе или к другому живому существу. Значит, сами по себе они не существуют. Им нужно пространство, в котором есть я, есть другой и есть что-то, что нас соединяет. Это пространство и стоит рассмотреть раньше самих чувств.

Потому что сразу возникает вопрос. Почему мы вообще способны отзываться на чужую радость и чужую боль, если каждый «заперт» в отдельном теле и в отдельной жизни? Чужая боль у меня физически не болит, но что-то во мне на неё откликается, иногда сильнее, чем на собственную. Значит, граница между мной и другим не такая сплошная, какой кажется.

С этого и начну: что это за граница, кто её построил и насколько она настоящая. А когда это станет ясно, станет понятно и то, что стоит за словами «любовь» и «сострадание» и почему имеет смысл их исследовать.

Почему научного объяснения недостаточно

Начну с этой границы с той стороны, с которой о ней сегодня говорят чаще всего. Есть объяснение, которое принимает любой современный человек. Мы социальные существа, одиночество вредит здоровью не меньше, чем курение, у людей с большим числом связей крепче иммунитет и дольше жизнь. Доброта к другим снижает тревогу, помощь другим делает нас счастливее, чем покупки для себя. Всё это правда, всё это измерено.

Из этого объяснения формируется мотив, и он важнее, чем кажется. Он говорит: будь добр к другим, потому что тебе от этого станет лучше. То есть отношения с другими остаются средством, а в центре по-прежнему стоит отдельный человек, который извлекает из них пользу. Такое объяснение не трогает главное. Оно оставляет меня тем же самым изолированным «я», только с улучшенными показателями. Чогьям Трунгпа Ринпоче описывал это в книге «Преодоление духовного материализма»: любая практика легко превращается в ещё одно приобретение для того самого «я», которое она должна была ослабить.

Восточный взгляд начинается там, где этот заканчивается. Он говорит не «другие люди полезны для тебя», а «того отдельного тебя, которому они были бы полезны, в том виде, как ты его себе представляешь, не существует». И это не красивая фраза, а описание того, как устроен наш ум и созданная им реальность.

Как ум строит стены

Наш мозг работает различением. Он всё время проводит линии: это предмет, а это фон, это съедобно, а это нет, это опасно, а это моё. Без этого невозможно прожить ни дня. Младенец не отличает свою руку от одеяла; потом он учится, и появляется первая и главная граница — здесь я, а там всё остальное.

Дальше ум не останавливается, потому что он не умеет останавливаться. Он проводит новые линии всю жизнь. Моё тело. Моя семья. Мои вещи. Моя работа. Моя репутация. Мои взгляды. Мой народ. Каждая линия даёт ощущение определённости: вот я, вот мои границы, я существую. И каждая линия одновременно создаёт то, что можно потерять.

В этом вся механика беспокойства. У того, что имеет границу, есть снаружи угроза. Чем больше я очертил как своё, тем больше у меня периметра, который надо охранять. Жизнь незаметно превращается в непрерывную оборону линии, которую я сам же и провёл. Мы тратим силы, защищая чертёж.

И мы не замечаем, что это чертёж. Мы принимаем его за обнаруженный факт а не созданную нашим мозгом модель реальности. Между тем попробуйте найти саму границу. Воздух, который я вдыхаю, ещё не мой или уже мой? Еда, которую я съел час назад? Бактерии в кишечнике, без которых я не смог бы переварить обед, — это я или не я? Язык, на котором я думаю, придумал не я. Мысли, которые приходят мне в голову, собраны из того, что я слышал от других. Мой характер сложился из того, как со мной обращались в детстве и кто меня окружал. Если убирать слой за слоем всё, что пришло извне, ничего отдельного под ними не обнаруживается. Не потому, что меня нет, а потому, что я не вещь, а процесс. Не остров, а течение.

Существовать и быть отдельным — разные вещи

Здесь и стоит самая трудная для западного ума мысль, которую часто понимают неправильно. Речь не о том, что ничего нет. Всё есть, и всё существует: стол твёрдый, боль болит, сын — живой конкретный человек, которого я люблю. Речь о том, что ни одна вещь не содержит в себе собственной отдельной сущности. Всё существует только как связь.

Проще всего это видно на волне. Волна совершенно реальна, её можно измерить, она может сбить с ног. И при этом волны нет как отдельной вещи: есть вода, ветер, дно, движение. Волна — это имя, которое мы даём отношениям между ними. Если искать волну саму по себе, отдельно от воды, не найдётся ничего. Но это не делает её выдумкой. Она реальна именно как процесс, а не вопреки тому, что она процесс.

С человеком так же. Я реален. И при этом я целиком состою из того, что мной не является. То, что вещь есть, и то, что у неё нет собственной отдельной сущности, — это не два противоположных утверждения, а одно и то же, сказанное с двух сторон. Именно об этом говорит буддистская «Сутра сердца» в своей самой известной строчке: форма есть пустота, пустота есть форма.

Отсюда и ответ на вопрос, зачем вообще чувствовать связь со всем живым. Не потому, что это благородно, и не потому, что это полезно для здоровья. А потому, что это ближе к тому, как всё устроено на самом деле. Ощущение отдельности — это не нейтральное свойство, это постоянное мелкое искажение, и из него вытекает почти всё остальное беспокойство. Чем меньше искажение, тем спокойнее ум. Это не награда за добродетель, а просто следствие.

Почему именно любовь и сострадание

Если дело в границе, почему нельзя просто решить, что её нет? Потому что решать это будет тот же, кто её держит. Я могу сто раз повторить себе «я не отдельный», но думает это по-прежнему тот самый отдельный я. Умом границу не сдвинуть.

А любовь и сострадание действуют иначе. Когда я искренне желаю другому человеку счастья или освобождения от страданий, в этот самый момент моё внимание фактически находится за границей. Не рассуждает о ней, а оказывается по ту сторону. Когда мне действительно жаль чужую боль, моя система заботы включается так же, как если бы болело у меня. Граница в эту секунду пропускает — не потому, что я её разобрал, а потому, что воспользовался её проницаемостью.

Поэтому любовь и сострадание — это не про хорошее поведение. Это способ видеть. Они ослабляют нашу изолированность изнутри, сами собой, и бороться с собой или убеждать себя в чём-то при этом не нужно.

И отсюда становится понятно, почему круг должен быть неограниченным. Если я люблю только свою семью, граница никуда не делась — она просто отодвинулась. «Моя семья» это увеличенное «я», со своим периметром и своим страхом потери. То же с моим народом, моей командой, моими единомышленниками. Любая остановка круга — это заново проведённая граница, только дальше от центра. Поэтому расширение должно быть без условий: не потому, что все заслуживают, а потому, что любое условие возвращает ту самую границу, которую мы пытаемся ослабить.

Есть у этого и совсем простая сторона. Когда при тебе ребёнок падает и начинает плакать, ты вздрагиваешь раньше, чем успеваешь подумать, свой это ребёнок или чужой. Разделение приходит позже. А первая реакция его не распознаёт.

Как это выглядит в обычной жизни

Эта мысль перестаёт быть отвлечённой, когда видишь её в простых вещах. Примеры ниже не о том, что добро выгодно. Они о другом: в каждом из них видно, что граница между «для себя» и «для других» искусственна, и в реальности её просто нет.

Я хочу, чтобы вся семья были счастливы и не страдали. Значит, я должен быть рядом как можно дольше и помогать им справляться с тем, что приносит жизнь. Значит, надо заботиться о здоровье: двигаться, спать, нормально есть. Спорт, который я делаю ради них, приносит пользу и мне, и уже непонятно, где заканчивается забота о них и начинается забота о себе. Собственно, это и есть вся мысль в миниатюре: граница между этими двумя заботами оказывается нарисованной.

То же самое в остальном.

Когда готовлю ужин для семьи, стараюсь, чтобы еда была свежей, и сам начинаю питаться лучше, чем когда готовил только для себя.

Когда объясняю сыну что-то про дыхание, внимание или горы, я сам должен понимать это ясно, и замечаю пробелы в собственном понимании.

Когда после ссоры искренне желаю близкому человеку добра, обида начинает таять. Хуже всего от обиды тому, кто её держит. Я снова и снова прокручиваю в голове ту ссору, и от этого плохо мне, а не ему. Когда я искренне желаю ему добра, прокручивать становится нечего, и обида уходит сама.

В пробке можно злиться на каждого, кто подрезал, и приехать разбитым. А можно подумать, кто там за рулём. Может, дедушка, который два месяца собирался съездить к внукам, пять лет не садился за руль и теперь растерялся, потому что вокруг всё поменялось. Я этого не знаю и никогда не узнаю, но стоит допустить такое, и злость уходит. Дорога та же, а приезжаю я другим.

Я поздоровался с соседом, он ответил и улыбнулся. Ничего не потребовалось, а день стал светлее у обоих.

Убрал мусор на тропе. Следующий человек не узнает, что это кто-то сделал. А у меня появилось чувство, что это и моя гора, и я в ней дома.

Во всех этих случаях не нужно выбирать между собой и другими, потому что выбирать не из чего: это одно действие, описанное с двух сторон. В традиции для этого есть простая практика, которую называют посвящением заслуг. Перед любым делом, большим или маленьким, ты на несколько секунд останавливаешься и говоришь себе: пусть то, что я сейчас сделаю, принесёт пользу не только мне. А закончив, так же коротко посвящаешь результат другим. Само дело от этого не меняется, меняется его направление. Пользу, которая достаётся мне, я воспринимаю как следствие этого желания пользы другим. И это как раз то, что называют отказом от двойственного мышления. Вокруг этого целиком строятся недвойственные традиции: индийская адвайта, само название которой значит «не-два», и тибетские дзогчен и махамудра. Речь в них не о том, чтобы стать добрее, а о том, чтобы перестать автоматически делить мир надвое: я и не я, моё и не моё. Каждое такое короткое намерение понемногу расшатывает эту привычку.

Как растворять границы

Само по себе это не происходит. Граница держится на привычке, а привычка отступает только от повторения, как любая другая.

Начинать стоит с близких, потому что это получается почти без усилия. Потом расширять: знакомые, соседи, незнакомые люди в очереди, потом те, кто раздражает, потом те, с кем по-настоящему тяжело. Это упражнение, как любое другое. Сначала удаётся на секунду, потом на минуту, потом замечаешь, что по дороге в магазин смотришь на людей иначе, чем год назад.

И в какой-то момент происходит сдвиг. Связь с другими людьми и со всем живым перестаёт быть тем, о чём ты думаешь, и становится тем, что ты чувствуешь. Становится понятно телом, что я не наблюдатель, который смотрит на мир сквозь стекло, а часть того же самого движения, что и все остальные. Долго такое состояние не держится, оно быстро уходит. И ничего нового в эти минуты не появляется. Просто на время перестаёт работать привычка отделять себя от остальных.

Кстати, именно этим состоянием и описывают тех, кого называют «просветлёнными» или «реализованными». Обычно за этим словом видят что-то сверхъестественное, но если убрать мистический налёт, описания состояния таких практиков сводятся к простым вещам: у такого человека граница почти отсутствует, собственное «я» перестало быть центром, и связь со всем живым он ощущает постоянно. Это не особый вид людей и не чудо. Просто они видят реальность такой, какая она есть, гораздо яснее, чем остальные.

И здесь становится видно, почему личного счастья, построенного только для отдельного «я», не существует. Дело не в слабости характера, а в самом устройстве: тот самый фокус внимания на себе, ради которого всё затевается, и есть источник неудовлетворённости. Можно всю жизнь улучшать условия внутри круга, но беспокоит не содержимое круга, а его граница. Поэтому путь к собственному счастью обязательно проходит через других. Не как обмен и не как плата за личное счастье, а потому, что это единственное направление, в котором граница становится тоньше.

К этому я и пришёл за эти полтора месяца. Моё счастье не может быть только моим, не потому, что это эгоистично, а потому, что отдельного «моего» в том смысле, в каком я его обычно представляю, просто нет. Любовь и сострадание — это не то, что я добавляю к практике ради других. Это способ понемногу перестать считать себя отдельным от всех и почувствовать себя частью чего-то гораздо большего.